– Молчишь, – продолжал между тем комполка. – А молчишь ты потому, что правда в этих рапортах написана. Недостойное было поведение.

– Това…

– Молчать! – Короткопалая пятерня Муравьева, поросшая темными волосами, шлепнула по бумагам на столе. – Оправдываться станешь, когда тебя об этом попросят! Сивцов на замечание не расщедрился. Все так же сидел, ощупывая Алексея желтоватыми глазами.

– Кстати, капитан, тебя сколько раз на майора представляли? А в старлеях ты сколько лет ходил? – Согнутый палец полковника постучал по картонной папке, хранящей личное дело капитана Семенова. – Боевой летчик, летаешь почти одиннадцать лет. Два года Афганистана, с апреля восемьдесят восьмого года – инструктор в КВВАУЛ, с января девяносто первого – боевая часть, город Бобров. Да с такой биографией, как у тебя, любой другой уже три года в полковниках бы ходил. А ты, капитан, до сих пор по четыре звездочки на плечах носишь. – Муравьев снова стукнул по папке. – Ты в собственное дело хоть раз заглядывал? Запись на записи, геморрой на геморрое, и мне теперь этот геморрой тебе на уши натягивать. Слово «геморрой» полковник произносил со вкусом, буква «р» у него звучала как тройная, а то и еще раскатистее. Нравилось комполка это звучное слово. Алексей покосился на Поручика. Тот едва заметно улыбался, но не с торжеством, а глубоко, каким-то своим мыслям.

– Так вот, капитан, – продолжал Муравьев, – сегодняшнюю операцию мы разобрали. Если бы не твоя возня у замполета, я бы тебя на руках носил, несмотря на нарушение приказа. С неба свалился, позицию расстрелял и из пикирования вышел под брюхом моего «сухаря». Но вот бумагам этим, – полковник кивнул на стол, – я обязан дать ход. И тебе со всеми твоими геморроями одна дорога – в запас. Хочешь в запас? Алексей постарался проконтролировать свой голос, но получилось все равно глухо и хрипло: